Неточные совпадения
Тяжело за двести рублей всю
жизнь в гувернантках по губерниям шляться, но я все-таки знаю, что сестра моя скорее в негры пойдет к плантатору или в латыши к остзейскому немцу, чем оподлит дух свой и нравственное чувство свое связью с
человеком, которого не уважает и с которым ей нечего делать, — навеки, из одной своей
личной выгоды!
Левин часто любовался на эту
жизнь, часто испытывал чувство зависти к
людям, живущим этою
жизнью, но нынче в первый paз, в особенности под впечатлением того, что он видел в отношениях Ивана Парменова к его молодой жене, Левину в первый раз ясно пришла мысль о том, что от него зависит переменить ту столь тягостную, праздную, искусственную и
личную жизнь, которою он жил, на эту трудовую, чистую и общую прелестную
жизнь.
«Что меня смутило? — размышлял он. — Почему я не сказал мальчишке того, что должен был сказать? Он, конечно, научен и подослан пораженцами, большевиками. Возможно, что им руководит и чувство
личное — месть за его мать. Проводится в
жизнь лозунг Циммервальда: превратить войну с внешним врагом в гражданскую войну, внутри страны. Это значит: предать страну, разрушить ее… Конечно так. Мальчишка, полуребенок — ничтожество. Но дело не в
человеке, а в слове. Что должен делать я и что могу делать?»
«По отношению к действительности каждый из нас является истцом, каждый защищает интересы своего «я» от насилия над ним. В борьбе за материальные интересы
люди иногда являются
личными врагами, но ведь
жизнь не сводится вся целиком к уголовному и гражданскому процессу, теория борьбы за существование не должна поглощать и не поглощает высших интересов духа, не угашает священного стремления
человека познать самого себя».
— Но власть — гуманна, не в ее намерениях увеличивать количество
людей, не умевших устроиться в
жизни, и тем самым пополнять кадры озлобленных
личными неудачами, каковы все революционеры.
Это достигают через потерю памяти смертной, через окончательное погружение
человека в
жизнь коллектива вплоть до уничтожения
личного сознания.
Одни смотрят на войну, как и на все на свете, с частной точки зрения, с точки зрения
личной или семейной
жизни, блага и счастья
людей или их страдания и несчастья.
Нельзя быть моральным
человеком и хорошим христианином в индивидуальной,
личной жизни и быть жестоким эксплуататором и аморальным в социальной
жизни в качестве представителя власти, хозяина предприятий, главы семьи и пр.
Мы требуем для
людей полного наслаждения
жизнью, — мы должны своею
жизнью свидетельствовать, что мы требуем этого не для удовлетворения своим
личным страстям, не для себя лично, а для
человека вообще, что мы говорим только по принципу, а не по пристрастию, по убеждению, а не по
личной надобности».
Тогда-то узнал наш кружок и то, что у него были стипендиаты, узнал большую часть из того о его
личных отношениях, что я рассказал, узнал множество историй, далеко, впрочем, не разъяснявших всего, даже ничего не разъяснявших, а только делавших Рахметова лицом еще более загадочным для всего кружка, историй, изумлявших своею странностью или совершенно противоречивших тому понятию, какое кружок имел. о нем, как о
человеке, совершенно черством для
личных чувств, не имевшем, если можно так выразиться,
личного сердца, которое билось бы ощущениями
личной жизни.
Никогда нельзя сказать про
человека, действительно прикоснувшегося к церковной
жизни, что для него догматы суть только учение или рациональные схемы, логические символы, ибо прикосновенность эта именно и означает реальную встречу Бога с
человеком в живом
личном опыте,
личное мифотворчество.
— Вы никогда не дойдете, — говорила она, — ни до
личного бога, ни до бессмертия души никакой философией, а храбрости быть атеистом и отвергнуть
жизнь за гробом у вас у всех нет. Вы слишком
люди, чтобы не ужаснуться этих последствий, внутреннее отвращение отталкивает их, — вот вы и выдумываете ваши логические чудеса, чтоб отвести глаза, чтоб дойти до того, что просто и детски дано религией.
Но — и в этом его
личная мощь — ему вообще не часто нужно было прибегать к таким фикциям, он на каждом шагу встречал удивительных
людей, умел их встречать, и каждый, поделившийся его душою, оставался на всю
жизнь страстным другом его и каждому своим влиянием он сделал или огромную пользу, или облегчил ношу.
Что же коснулось этих
людей, чье дыхание пересоздало их? Ни мысли, ни заботы о своем общественном положении, о своей
личной выгоде, об обеспечении; вся
жизнь, все усилия устремлены к общему без всяких
личных выгод; одни забывают свое богатство, другие — свою бедность и идут, не останавливаясь, к разрешению теоретических вопросов. Интерес истины, интерес науки, интерес искусства, humanitas [гуманизм (лат.).] — поглощает все.
Но одно я сознательно исключаю, я буду мало говорить о
людях, отношение с которыми имело наибольшее значение для моей
личной жизни и моего духовного пути.
Нет почти никакой разницы в практической
жизни,
личной и общественной, между
человеком, верующим в Бога и не верующим в Бога.
Мне остается, чтобы закончить эту главу, поговорить о своей
личной жизни молодого
человека и писателя, вне моего чисто издательского дела.
Париж уже не давал мне, особенно как газетному сотруднику, столько же нового и захватывающего. Да и мне самому для моего
личного развития, как
человеку моей эпохи и писателю, хотелось войти гораздо серьезнее и полнее в
жизнь английской"столицы мира", в литературное, мыслительное и общественно-политическое движение этой своеобразной
жизни.
Достоинство
человека — в его
жизни, а не в смерти, в соединении духа с плотью, а не в отделении духа от плоти, в соединении индивидуальной судьбы личности с исторической судьбой мира, а не в отделении
личной судьбы от мировой.
Все это, разумеется, может случиться только тогда, когда мы всецело решимся довериться тем истинам, которые выработаны частию
людьми нашего взгляда за границею, а частию нами самими. Будем лучше руководиться тем, что выработает время, то есть самая
жизнь, нежели своим
личным, минутным и, следовательно, не беспристрастным мнением».
Отнимите от
человека всякую
личную власть над вещным, материальным миром, всякую
личную свободу в хозяйственных актах, и вы сделаете
человека рабом общества и государства, которые отнимут от него и право свободы мысли, совести и слова, право свободы передвижения, самое право на
жизнь.
— Потому, — продолжал Вибель, — что проявлением стремления
людей к религии, к добру, к божественной
жизни не может быть единичное существо, но только сонм существ, кои сливаются в желании не
личного, но общего блага.
Все
личное в
человеке противоположно всякому автоматизму, который играет такую роль в человеческой
жизни, автоматизму психическому и социальному.
Буржуа может быть аскетом и совсем не думать о
личных наслаждениях и удобствах
жизни, он может быть
человеком идеи.
Национальный эгоцентризм, национальная замкнутость, ксенофобия нисколько не лучше
личного эгоцентризма, замкнутости и вражды к другим
людям и также ввергают в
жизнь фиктивную и иллюзорную.
Персонализм, во всяком случае, не может допустить господства
личного интереса и конкуренции в хозяйственной
жизни, то есть волчьего отношения
человека к
человеку.
Я упрекал папу, что он неправильно вел и ведет воспитание детей; что он воспитывал нас исключительно в правилах
личной морали, — будь честен, не воруй, не развратничай; граждан он не считал нужным в нас воспитывать; не считал даже нужным раскрывать нам глаза на основное зло всей современной нашей
жизни — самодержавие; что воспитывал в нас пай-мальчиков; что это антиморально говорить; „Сначала получи диплом, а потом делай то, что считаешь себя обязанным делать“: в каждый момент
человек обязан действовать так, как ему приказывает совесть, — пусть бы даже он сам десять лет спустя признал свои действия ошибочными.
Как обитатели сада забыли или не хотели знать того, что им передан сад окопанным, огороженным, с вырытым колодцем и что кто-нибудь поработал на них и потому ждет и от них работы, так точно и
люди, живущие
личной жизнью, забыли или хотят забыть всё то, что сделано для них прежде их рождения и делается во всё время их
жизни и что поэтому ожидается от них.
Ведь если бы только
люди, не признающие духовной
жизни, делали те выводы, которые неизбежно следуют из одного телесного миросозерцания, то
люди, понимающие свою
жизнь только как
личное, телесное существование, ни минуты не оставались бы жить.
Обитатели земной планеты находятся еще в таком состоянии нелепости, неразумия, тупости, что каждый день читаешь в газетах рассуждения правителей народов о том, с кем и как надо соединиться для того, чтобы воевать с другими народами, сами же народы при этом позволяют своим руководителям располагать ими, как скотом, ведомым на бойню, как будто
жизнь каждого
человека не есть его
личная собственность.
По этому учению выходит то, что
люди могут без усилия достигнуть плодов усилия, точно так же как по церковному учению молитвой о своем совершенствовании, верой в искупление грехов кровью Христа или в благодать, передаваемую таинствами,
люди могут без
личного усилия достигнуть праведной
жизни.
Притчей о виноградарях (Мф. XXI, 33—42) Христос разъясняет заблуждение
людей, принимающих призрак
жизни — свою
личную животную
жизнь — за
жизнь истинную.
Ничто, кроме
личного вкуса, не мешает им убивать и грабить, и ничто, кроме
личного вкуса, не побуждает
людей подобного закала делать открытия в области наук и общественной
жизни…
Письмо это и озадачило, и раздосадовало Хвалынцева. «Что за тайный доброжелатель? Что за контроль над частною
жизнью человека, над
личными его отношениями? Меня не видать там-то и там-то! Да вам-то какое дело, где меня видать?!. И сейчас уже „шпион“… Господи, как это у них все скоро!.. И глупо, и больно, и досадно!..»
В своей
личной жизни этот
человек, приобретший репутацию великого инквизитора, был мягким, он трогательно любил детей, боялся своей жены, совсем не был свиреп в отношении к «ближнему».
В своей
личной жизни Ленин, как и Победоносцев, не был злой
человек, в нем было не мало добродушия, было человеческое отношение к своим ближним.
Русский молодой
человек, принадлежавший к поколению идеалистов 30-х и 40-х годов, исповедывал тоталитарное шеллингианство или тоталитарное гегелианство в отношении ко всей
жизни, не только
жизни мысли и
жизни социальной, но и
жизни личной, в отношении любви или чувства природы.
«Мистер Гомперс в
личной жизни —
человек привлекательный и симпатичный, его обращение с репортером было необыкновенно приветливо и любезно, но его отзывы о деле — очень горячи и энергичны.
Но не говоря уже о грехе обмана, при котором самое ужасное преступление представляется
людям их обязанностью, не говоря об ужасном грехе употребления имени и авторитета Христа для узаконения наиболее отрицаемого этим Христом дела, как это делается в присяге, не говоря уже о том соблазне, посредством которого губят не только тела, но и души «малых сих», не говоря обо всем этом, как могут
люди даже в виду своей
личной безопасности допускать то, чтобы образовывалась среди них,
людей, дорожащих своими формами
жизни, своим прогрессом, эта ужасная, бессмысленная и жестокая и губительная сила, которую составляет всякое организованное правительство, опирающееся на войско?
Лучшими
людьми считаются те, которые самоотверженно посвящают свою
жизнь на служение человечеству и жертвуют собой для других; худшими считаются себялюбивые, пользующиеся для своих
личных выгод бедствиями ближних.
«
Человек любит себя (свою животную
жизнь), любит семью, любит даже отечество. Отчего же бы ему не полюбить и человечество? Так бы это хорошо было. Кстати же это самое проповедует и христианство». Так думают проповедники позитивного, коммунистического, социалистического братства. Действительно это бы было очень хорошо, но никак этого не может быть, потому что любовь, основанная на
личном и общественном жизнепонимании, дальше любви к государству идти не может.
Люди эти проповедуют, что улучшение
жизни, приведение действительности в согласие с сознанием произойдет не вследствие
личных усилий отдельных
людей, а само собой, вследствие известного, кем-то произведенного насильственного переустройства общества.
Человек божеского жизнепонимания признает
жизнь уже не в своей личности и не в совокупности личностей (в семье, роде, народе, отечестве или государстве), а в источнике вечной, неумирающей
жизни — в боге; и для исполнения воли бога жертвует и своим
личным, и семейным, и общественным благом. Двигатель его
жизни есть любовь. И религия его есть поклонение делом и истиной началу всего — богу.
Человек языческий, общественный признает
жизнь уже не в одном себе, но в совокупности личностей — в племени, семье, роде, государстве, и жертвует для этих совокупностей своим
личным благом.
В экономическом отношении проповедуется теория, сущность которой в том, что чем хуже, тем лучше, что чем больше будет скопления капитала и потому угнетения рабочего, тем ближе освобождение, и потому всякое
личное усилие
человека освободиться от давления капитала бесполезно; в государственном отношении проповедуется, что чем больше будет власть государства, которая должна по этой теории захватить не захваченную еще теперь область частной
жизни, тем это будет лучше, и что потому надо призывать вмешательство правительств в частную
жизнь; в политических и международных отношениях проповедуется то, что увеличение средств истребления, увеличение войск приведут к необходимости разоружения посредством конгрессов, арбитраций и т. п.
Противоречия сознания и вследствие этого бедственность
жизни дошли до последней степени, дальше которой идти некуда.
Жизнь, построенная на началах насилия, дошла до отрицания тех самых основ, во имя которых она была учреждена. Устройство общества на началах насилия, имевшее целью обеспечение блага
личного, семейного и общественного, привело
людей к полному отрицанию и уничтожению этих благ.
Именно понимание духовной
жизни как
личного спасения вело к отрицанию творчества
человека как проявления духовности.
Самое трудное для понимания и самое парадоксальное — это отношение между духом и личностью, между универсальным содержанием, сообщаемым
человеку духом, и самим
человеком с его эмоциональной
жизнью, с его единственной
личной судьбой.
Именно обращенность
человека не к
личному только спасению, но и к социальному преображению раскрывает
личное, глубоко
личное призвание в духовной
жизни.
— Вы… вы забываетесь, молодой
человек! — проговорил Карачунский, собирая все свое хладнокровие. — Моя
личная жизнь никого не касается, а вас меньше всего.